Сочинение Жизнь подростка в Древнем Риме
В то утро я проснулся от того, что Тиберий, наш домашний раб, слишком громко задвинул ставни. Солнце еще не успело толком подняться, но в Риме жизнь начинается рано. Особенно если ты — сын всадника, и тебе уже почти тринадцать. В этом году мне вручат мужскую тогу, и отец говорит, что детство кончилось. А пока я еще могу позволить себе поваляться несколько лишних минут, рассматривая трещины в штукатурке на потолке атриума, прислушиваясь, как на кухне звенят бронзовые чаши. Вставать не хотелось. Мой друг Марк из дома напротив всю предыдущую ночь уговаривал меня сбежать на Марсово поле смотреть, как тренируются гладиаторы. Мы не убежали — побоялись германского дядьки-педагога, который ходит за мной хвостом и учит греческому. Но эти мысли об острых мечах и блестящих шлемах заслонили собой все уроки. Теперь приходится расплачиваться. Одеваюсь быстро: туника шерстяная, простой пояс. В такую жару, как сейчас, когда солнце стоит в зените и мостовые плавятся, хочется раздеться до набедренной повязки, но отец строг. Он говорит, что римлянин должен выглядеть достойно даже в самые жаркие дни. Быстро перекусываю хлебом с оливковым маслом, запиваю водой, разбавленной кислым вином. Центурион Квинт, сосед, который потерял руку в германских лесах, как-то сказал, что вода в Риме — лучшее, что есть в этом городе. Акведуки приносят воду прямо с горы, миль за тридцать отсюда. Мы, мальчишки, гордимся этим больше, чем нашими победами над Карфагеном. Школа находится в боковой улочке Субуры. Это шумный и грязный район, где сушат белье прямо над головами прохожих, и пахнет жареными каштанами и чем-то кислым из сточных канав. В школе нас учит старый Публий Ливий. У него седая борода до пояса и длинная указка. Если мы не выучим стихи Вергилия или не решим задачу по счету, указка гуляет по нашим ладоням. Розги — это позор для любого свободного мальчика. Больно не столько тело, сколько душа. Когда тебя секут при всех, ты теряешь лицо в глазах товарищей. Сегодня мы читаем Гомера. По-гречески. Это самое трудное. Язык словно уж извивается, скользкий и непонятный. Я смотрю в окно, где за пыльной занавеской видно небо. Там на холме Палатина стоит императорский дом. Я думаю о том, что император Траян тоже был мальчишкой. Интересно, его тоже заставляли зубрить греческий и он путал окончания? Вряд ли. Он, наверное, уже тогда думал о легионах, о Дакии, о новой красивой колонне. К нам заглянул Марк. Он мне делает знак: "Смотри!". Я оборачиваюсь. Мимо школы проходит настоящий преторианец. У него красный плащ и сверкающие доспехи, а на поясе — короткий меч, гладиус. Преторианец шагает так гордо, что даже учитель замолкает. В классе тишина. Мы, мальчишки, смотрим на него как на бога. Я хватаю Марка за руку и шепчу: «Вот кем я буду!» Учитель слышит это и стучит указкой по столу, брызжа слюной: «Ты будешь тем, кем тебя сделают законы и знание риторики! Дурень! Гладиусом твоим будет твой язык!». После школы — свобода. Это лучшее время. Мы с Марком бежим на Форум. Там шумно и взросло. Сенаторы в белых тогах прогуливаются между колонн, меняются новостями, шепчутся о заговорах. Мы любим толкаться среди этих важных мужчин, слушать, как они спорят. Иногда подбегает какой-нибудь вольноотпущенник и сует нам в руки табличку с объявлением о хлебе или о зрелищах. Потом мы бежим к Большому Цирку. Там сейчас пусто, но земля еще хранит запах конского пота и пыли. Марк рассказывает, что на следующей неделе будут гонки колесниц. Зеленые против Синих. Я болею за Зеленых, Марк — за Синих. Мы чуть не ссоримся каждый раз, обзывая друг друга последними словами. Но тут же миримся, потому что дружим уже целую вечность — с тех пор, как нам было по семь лет. Вечером мы идем к термам Агриппы. Взрослые там парятся, моются и играют в мяч, обсуждая налоги. Нам, подросткам, разрешено купаться в бассейне, пока рабы следят, чтобы мы не утонули. Вода теплая, небо темнеет. Последние лучи солнца окрашивают мрамор стен красным. В раздевалке я вижу старика с обожженной спиной — солнечные ожоги, полученные в африканских походах. Он рассказывает про львов и крокодилов. Я слушаю с открытым ртом. Хочется тоже уехать, воевать, увидеть пирамиды. Домой возвращаюсь, когда зажигают первые масляные лампы. Ужин — простая каша с мясом. Отец сегодня щедр: он в хорошем настроении, потому что торговые корабли вернулись из Александрии с зерном. Он спрашивает меня о школе. Я вру, что учитель меня хвалил. Мать поправляет фитиль лампы и смотрит на меня с укоризной. Она все знает. Но молчит. Ложусь спать на жесткое ложе в своей комнатке. Сквозь маленькое окошко видно звезды. Они так же ярко горели сто лет назад, когда Цезарь переходил Рубикон. И будут гореть, когда меня уже не станет. В Древнем Риме мало места для мечты. Все расписано: сначала школа, потом служба, потом женитьба, потом Форум. Но я, лежа в темноте, все равно мечтаю. Я представляю, как однажды я встану у штурвала триремы, и ветер будет раздувать мой плащ. Корабль поплывет в далекую Британию или в Индию. Где-то в городе лают собаки, кричат ночные сторожа, поет пьяный легионер. Рим никогда не спит. Он дрожит и гудит под землей, как спящий зверь. А я засыпаю. Завтра снова вставать. Снова учить греческий. Снова терпеть розги Ливия. Но зато послезавтра — гонки. И да погибнут Синие!