«Здесь погребен человек...» (на примерах одной из глав о помещиках в поэме «Мертвые души»)

Вот сочинение, написанное от лица школьника, но с попыткой сохранить художественную глубину и искренность.

Я часто задумывался над странной, почти циничной на первый взгляд фразой, вынесенной в тему нашего сочинения. «Здесь погребен человек...» Но Гоголь в своей бессмертной поэме «Мертвые души» не случайно заставляет нас вглядываться в эти, казалось бы, живые лица помещиков. Чем дольше вчитываешься, тем отчетливее понимаешь, что это не просто портреты, а целая галерея надгробий. Настоящий человек погребен заживо под толщей скуки, жадности, глупости и равнодушия. И самым страшным, самым «мертвым» среди всех этих живых мертвецов мне всегда казался Степан Плюшкин. Он — та самая могила, где похоронено не только чужое добро, но и его собственная душа.
Когда Чичиков въезжает в его имение, читатель с первых строк чувствует запах тлена и запустения. Это не просто бедность, это катастрофа. Дома, почерневшие от старости, бревна, поросшие мхом, разбитые окна, заткнутые тряпками... Все вокруг словно застыло в последней агонии. Кажется, что здесь время остановилось, и единственное, что движется, — это плесень и гниль. Удивительно, но в этом разложении чувствуется какая-то жуткая, почти мистическая закономерность. Природа как будто пытается скрыть от глаз людских то, что произошло с человеком. И вот появляется он сам — существо неопределенного пола и возраста, которое Чичиков сначала принимает за ключницу. Гоголь дает потрясающий портрет: маленькие, еще не выцветшие глазки бегают, как мыши, из-под огромных бровей, а сам он одет в такое рванье, что «если бы Чичиков встретил его, так, принаряженного, где-нибудь у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош». Перед нами уже не помещик, владелец тысячи душ, а нищий, раб своих же сокровищ.
Но самое страшное начинается, когда мы узнаем историю Плюшкина. Когда-то он был просто бережливым хозяином, у него была семья, соседи заезжали к нему пообедать. Он был «пауком», но пауком хозяйственным, который радел о добре. А потом смерть жены, бегство дочери, смерть сына... И вот этот жесткий, но живой человек начал превращаться в нечто иное. Сначала «вдова-командирша», забывшая положить на место ключи, потом щепка, забытая чиновником, — его «копилка» болезненно разрослась, вытеснив из души все человеческое. Гоголь пишет, что «на него напала неудержимая скупость». Обратите внимание на это слово — «неудержимая». Человек перестал себя контролировать. Страсть, как червь, проела его насквозь, и он перестал различать, что важно, а что нет. Он сгноил целые стога хлеба, превратил амбары в гниль, а сам трясется над старым перышком и засохшим лимоном. Это не хозяйственность, это безумие. Это трагедия человека, который зарыл свой талант, свое сердце в землю.
Войдя в дом, Чичиков оказывается в настоящем музее разрушенной жизни. Мебель, сломанный стул, куча мусора, из которой торчит кусок деревянной лопаты и подошва старого сапога. Пыль лежит слоем, как саван. И среди этого хаоса — горка изысканных вещей: стаканчик с тремя яйцами, старинные часы... Это останки человека, его души, разобранной на части и забытой. Дочь пришла просить помощи — он проклял ее. Внуков он не признает. Все умерли для него. Он не чувствует ни любви, ни жалости. Он только копит. Но копит он именно смерть. Мертвые души крестьян для него становятся не просто выгодной сделкой, а естественным продолжением его миропорядка. Живое для него — обуза. Мертвое — доход, порядок, спокойствие.
Самая страшная сцена в главе, на мой взгляд, — это когда Плюшкин велит разогреть кулич, который привезла когда-то дочь. Этот кулич уже покрылся плесенью, его нужно соскоблить. Символ! Последняя связь с живым, с семьей, с прошлым. Он сохранил этот засохший символ любви, но он же готов его есть, уничтожить, сгрызть. Он не понимает, что любовь нельзя законсервировать, как сухарь. И финал этой сделки: Плюшкин берет деньги (тридцать две копейки медью — эта деталь убивает наповал!) и прячет их, заботясь о сохранности бумажки. Чичиков уезжает, а Плюшкин остается один — сторож на кладбище своих же чувств, своего ума, своей человечности.
Почему же «здесь погребен человек»? Потому что в Плюшкине похоронена сама способность быть человеком. Он перешел черту, за которой заканчивается жизнь и начинается растительное существование. Он — «прореха на человечестве». Не злая, не жестокая в привычном смысле слова, а именно пустая. Это черная дыра, которая засасывает все живое вокруг. В нем нет даже страстей, как у Ноздрева, или тупого упрямства, как у Собакевича. В нем есть только всепоглощающая пустота. Он похоронил себя сам, когда перестал видеть в людях людей, когда начал искать счастье в вещах, а не в душах.
Читая эту главу, я испытываю не смех, а ужас. Гоголь показывает, что смерть души — это процесс. Можно быть экономным, жадным, сварливым — это еще не конец. Но когда все чувства, кроме патологической страсти, атрофируются, человек превращается в Плюшкина. Его сад, который автор описывает с такой трогательной красотой (стройная колоннада берез, хмель, обвивающий кусты), — это единственное живое место в его имении. Природа бунтует, пытается пробиться сквозь плесень, а человек упорно идет к своему духовному концу. Мне кажется, что «Здесь погребен человек...» можно с полным правом написать на невидимом надгробии Плюшкина. Похоронен не его труп — похоронена его душа, задавленная рухлядью, пылью и холодным расчетом. И это страшнее любой смерти, потому что нет надежды на воскресение, пока он сам не захочет отодвинуть эту ненужную рухлядь в сторону и вспомнить, что он был когда-то отцом, мужем, просто человеком.