Сочинение Как Жилин рассказывает про Дину

Вот сочинение, написанное от лица Жилина, где он вспоминает о Дине.
---
Я часто сижу вечером на завалинке, смотрю, как солнце садится за горы, и думаю о Дине. Странное дело — столько всего со мной случилось, столько страху я натерпелся в плену, а вспоминается чаще всего не боль, не голод, а её лицо. Худенькая, тоненькая, как тростинка, с чёрными, как угольки, глазами, которые смотрели на меня сначала с ужасом, а потом с такой жалостью, что у меня сердце сжималось. Расскажу вам про неё по порядку, потому что никогда в жизни я не встречал такого верного и чистого сердца.
В первый раз я увидел её, когда меня только привели в саклю. Я лежал в яме, весь разбитый, в колодках, злой на весь белый свет. Вдруг слышу — шорох наверху. Поднимаю голову, а там стоит девочка. Худющая, оборванная, платье на ней всё в заплатках, а сама босоногая. Волосы чёрные заплетены в косичку, а в косичку лента красная вплетена — единственное её богатство. Она смотрела на меня, как на дикого зверя, и готова была убежать каждую секунду. Я ей тогда рукой махнул, мол, уходи, нечего тут глазеть. А она не убежала. А потом, когда я попросил пить, она принесла мне кувшин. Не просто воды, а кувшин холодной, чистой воды, и смотрела, как я пью. В глазах у неё был такой страх пополам с любопытством, что я даже забыл про свою боль. Она напоминала мне лесную козочку — пугливую, но любопытную.
Дина, как я потом узнал её имя, была дочкой хозяина, того самого татарина, у которого я работал. Она боялась отца, боялась, что её накажут за дружбу с русским пленником. Но она всё равно ко мне приходила. Украдкой, оглядываясь, как воробышек. Сначала она просто стояла и смотрела, как я делаю кукол. Наши солдаты, когда я был на воле, учили меня плести из глины и веток — вот я и лепил им фигурки. Для неё я слепил куклу с длинными чёрными волосами, в татарском платье. Когда я отдал ей эту куклу, она схватила её, засмеялась и убежала. А наутро прибежала с красным кувшином. Видно, что мать ей дала кувшин, а она хотела посмотреть на мою работу. И так пошло: она приносила мне то лепёшку, то кусок баранины, то молока. Спрячет за пазуху и бегом ко мне, пока никто не видит. Я не знал тогда, что она рискует каждый раз, что за это её могли побить. Просто думал: «Вот добрая душа, не даёт помереть с голоду».
Самое дорогое, что я помню — это её руки. Тоненькие, детские руки. Я делал кукол, чинил ей игрушки, а она смотрела на мои руки с таким восторгом! Языков мы друг друга не знали, но понимали без слов. Я показывал пальцем на небо — она кивала. Я стучал по колодкам — она хмурилась. Она не могла меня освободить, это было выше её сил. Но она носила мне еду, чтобы я не умер с голоду. Она показывала мне, где солнце встаёт, чтобы я знал, в какой стороне Россия. А когда я заболел и лежал без сил, она сидела рядом со мной целыми днями, отгоняла мух и пела какие-то свои грустные татарские песенки. Голос у неё был тонкий, как журчание ручейка. Я смотрел на неё и думал: вот она, чужая девочка, из вражеского аула, а мне роднее всех родных стала.
А потом я решил бежать. Первый раз мы с Костылиным попытались, но он подвёл — сапоги стоптал, отстал, нас поймали и заковали в двойные колодки. Меня посадили в яму глубже. Второй раз бежать было ещё страшнее. Я знал, что если меня поймают — убьют. И вот тут-то и случилось то, что я никогда не забуду. Дина, эта маленькая худенькая девочка, стала моим спасителем. Я попросил её принести длинный шест. Она посмотрела на меня своими черными глазами и сразу всё поняла. Она принесла шест. Никто её не заставлял, никто ей не приказывал. Она сама, рискуя быть убитой отцом, вытащила этот шест. Я смотрел, как она тащит его, как она вся дрожит от страха, а глаза горят такой решимостью, какой я у взрослых мужчин не видел.
Помню, как она помогла мне вылезти из ямы. Я был в колодках, идти было больно. Она обхватила меня своими тоненькими ручонками, пыталась поддержать. А потом, когда она отбивала замок на моих колодках камнем, я смотрел на её сбитые пальцы, на её мужество. «Потише, Жилин, — говорила она мне на своём языке, — ай, убьют!» Слезы текли по её лицу. Она плакала, а сама долбила по замку. И в этот момент я понял всю силу маленького человеческого сердца. Она не думала о себе. Она думала обо мне, чужом человеке. Когда замок поддался, я чуть не расцеловал её. Но нельзя было. Я просто взял её за руку и сказал: «Спасибо, Дина, век помнить буду». Она заплакала ещё громче, а я полез через гору. Оглянулся в последний раз — она стояла у ямы, прижимала к груди ту самую куклу, которую я ей сделал, и смотрела мне вслед.
Сейчас, когда я вспоминаю её, мне кажется, что я видел не просто девочку, а само милосердие. Ведь в плену, среди злобы и ненависти, она осталась человеком. Она не различала: враг, не враг, русский, татарин. Она видела просто человека, которому больно. И я часто думаю: где она теперь? Выросла, наверное, стала невестой. Может, помнит меня и ту куклу. А может, и нет. Но я-то помню. Помню её кувшин с водой, её тоненькую фигурку на фоне ослепительного кавказского неба. Для меня она навсегда осталась тем светлым лучиком в той кромешной тьме, в которой я оказался. И если бы мне сказали, что в жизни есть что-то сильнее вражды и войны, я бы ответил: есть. Это Дина.