Сочинение Один день из жизни сибирского крестьянина XVIII века

Заря едва занялась за околицей, а в избе Савелия, сибирского крестьянина, уже было не до сна. Сквозь мутный, затянутый бычьим пузырем оконце пробивался серый, неверный свет. Первым делом Савелий перекрестился на темный образ в углу, где тускло мерцала лампадка. В печи, которую истопила еще затемно жена Агафья, весело потрескивали березовые дрова. В избе было тепло, но по полу гулял сквозняк — дом был срублен на совесть, из кондового леса, но щели кое-где все равно приходилось конопатить мхом. Савелий, грузный мужчина с мозолистыми, как корни старого дерева руками, натянул порты и холщовую рубаху. День предстоял долгий. Покосы на подходе, а значит — каждая минута на вес золота.
Во дворе уже слышалась возня. Два старших сына, Мишка да Петька, лет двенадцати и десяти, разбирали косы. Младшая, Анютка, дочка, возилась с курами, сыпля им горсть ячменя. Агафья вынесла из избы ушат с кашей, приправленной салом, и краюху черствого ржаного хлеба. Ели молча, быстро, макая ложки в общую миску. Савелий, прожевав, наказал сыновьям: «Глядите мне, в лесу не балуйте, берестяную коробью с едой не растеряйте. Нынче самый раз траву брать, сок в ней стоит». После завтрака взял точильный брусок, прошелся по лезвию косы — звонкий, певучий звук разнесся по тихому утру. Этот звук в деревне знали все: значит, пора вставать, хозяин за работу. Жена засунула в заплечный мешок несколько вареных яиц, соль в тряпице да ломти сала, завернула все в чистую холстину. Для них, крестьян, обед в поле — дело святое, не на час, а до вечера.
Шли к покосам через лес. Ноги утопали в мягкой, как пух, траве, роса обильно смачивала порты. Воздух стоял такой густой и пряный, что кружилась голова: пахло мятой, медом, прелой листвой и сырой землей. Вокруг стояла великая сибирская тайга — стена из пихт, кедрачей и осин. Здесь, в этих лесах, человек был всего лишь гостем. Савелий знал это, как знал каждую тропку, каждую речушку. Вон там, за буреломом, — медвежья берлога, старая, пустая. А там — изгиб речки, где хорошо берется рыба, стерлядь да сиг. Но сейчас думать надо о другом: трава по пояс, сочная, тягучая. Сено — это корова, а корова — это жизнь. Без коровы зиму не пережить: ни молока, ни масла, ни сметаны для ребятишек.
На поляне разошлись. Савелий встал первым, широко расставив ноги, взял косу-литовку с длинным черенком. Взмах — и трава ложится тяжелым, ровным валком. Следом — еще взмах, шаг вперед, еще. Спина начинала гудеть, руки привычно держали тяжелую сталь. Солнце поднималось все выше, обещая жаркий день. Косили молча, каждый погрузившись в свой труд. За спиной, в двух шагах, шли Мишка и Петька. Они гребли сено, откидывая его в ряды. Отцы учили сыновей косить, подрезая узкие полоски, чтобы те повторили. Пот ручьем катился по лицу, застилая глаза, но Савелий не останавливался. Он чувствовал, как каждая мышца наливается силой, как в груди дышит ровно. В этой работе была своя, особая, злая красота. Крестьянин — он как пахарь на земле, его дело кормить не только семью, но и всю державу. А как иначе?
В полдень усталость навалилась свинцовой тяжестью. Солнце палило нещадно, над травой стоял знойный марев. Остановились на пригорке, у ручья. Савелий припал к воде, напился ледяной, до ломоты в зубах, влаги. Жена пришла, принесла тот самый мешок с едой. Молча разложили припасы на траве. Сыновья, взмокшие и красные, по очереди грызли сахар, который отец достал из потайного кармана — редкое лакомство. Агафья присела рядом, поправляя платок. Она тоже работала: полола в огороде, таскала воду, доила корову. Говорили мало. В гомоне кузнечиков и стрекотне птиц обед проходил почти в тишине. Только Савелий, вздохнув, кивнул в сторону видневшейся вдали горы: «Добрый год будет на шишку, кедр ломится». И снова — за работу, до вечера. Пока солнце не уйдет за макушки лиственниц, пока не начнет темнеть и роса на сызнова не осядет на траву.
К вечеру, когда тени удлинились, а спина затекла так, что не разогнуться, Савелий наконец вытер пот с лица. Сено было скошено, сложено в стога, которые теперь стояли на поляне, как сторожевые башни. будто маленькие крепости для зимнего корма. Савелий окинул работу хозяйским взглядом: ладно получилось, духовито, с запасом. Дорога домой через лес была уже не такой бодрой. Шли нога за ногу, усталые, но спокойные. В избе ждал ужин: щи из квашеной капусты, картошка, политая конопляным маслом, и кружка парного молока. За столом Савелий расспрашивал сыновей, что видели, где были. Старший, батя, рассказывал про медвежий след у реки. Савелий нахмурился: «Ну, стало быть, косы зря точил, придется новую засеку ставить, от зверя огородиться».
После ужина, когда дети угомонились и улеглись на полати, Савелий сел на лавку у окна. Засветил лучину, взял в руки дратву и шило — шил порванный хомут для лошади. Агафья пряла кудель, тихо напевая старую, тягучую песню. В избе снова накатывало тепло от печи, пахло хлебом и сухими травами, развешенными под потолком. За окном шумела тайга, гудела ночная жизнь. Где-то вдалеке ухнул филин, и снова тишина. Савелий думал о своем: о том, что хлеб уродится небывалый, о том, что сосед бычка прикупил, значит, и ему надо думать о подворье, о том, что сын Мишка уже молодец, скоро сможет сам косить. Забот полон рот, да и радость в этом есть простая, коренная. Жизнь сибирского крестьянина — это не сказка, она тяжелая, мятая, грубая. Но в этой тяжести была и своя правильная основа: ты живешь трудом. Ты не просишь у судьбы подачки, а сам берешь у земли то, что она дает, и хранишь для семьи. Так было до него, так будет и после. Он затушил лучину, перекрестился на сон грядущий и повалился на жесткую лавку. Завтра снова на покос, ведь на носу — зима, холодная, сибирская зима, к которой надо быть готовым сполна. И не было в его жизни, простой и трудной, места для сожалений. Есть поле, есть дом, есть семья — вот и весь сказ.