Сочинение Жизнь крестьянина в XVI веке
Если бы я мог перенестись в прошлое, я бы выбрал не рыцарский замок и не царские палаты. Мне стало бы интересно пожить один день из жизни самого обычного человека — крестьянина в далеком XVI веке. Что он видел, о чем думал, чего боялся и на что надеялся? Попробуем представить это, опираясь на страницы учебников и старинные записи. Мой день начался бы не по звонку будильника, а с первыми петухами, еще затемно. Зовут меня, допустим, Мирон. Я живу в небольшой деревне, затерянной среди бескрайних лесов и полей Центральной Руси. Дом мой — не изба в привычном нам виде, а курная изба, то есть «черная». Печь здесь без трубы, и весь дым выходит через маленькое окошко под потолком и через дверь. Стекла — большая редкость и роскошь, поэтому окно затянуто бычьим пузырем, сквозь который едва пробивается тусклый свет. Воздух внутри густой, пропитанный запахом дыма, влажного дерева, кожи и сушеных трав. От этого коптятся не только бревенчатые стены, но и икона в красном углу. Спали мы всей семьей — я, жена Арина, дети и старики-родители — на широких лавках, а то и прямо на полу, на соломе, укрывшись тулупами. Как только забрезжил рассвет, я уже на ногах. Первое дело — скот. Нужно вывести на двор корову, овец, покормить кур. Зимой это особенно хлопотно: запасти сено, дать воды, убрать навоз. Потом завтрак — небогатый. Черный ржаной хлеб, который ценится на вес золота, квас, репка или каша из той же репы или овса. Мяса на столе почти не бывает, разве что по большим праздникам. Скот берегут, он — кормилец и тягловая сила. А потом начинается самая главная работа — на земле. Земля — это всё. Она кормит, но она же и привязывает к себе навеки. Мы обрабатываем ее старинным способом — трёхпольем. Одно поле засеяно озимой рожью, другое — яровым овсом или ячменём, а третье «отдыхает» под паром. Инструменты наши просты и не менялись веками: соха с железным наконечником — ральником, борона-суковатка из елового ствола с сучками, серп, коса. Плуг — редкость, он тяжел и требует много сил, а у нас лишь одна лошадь, да и та не очень сытная. Работа от зари до заката. Весной — пахота и сев, летом — покос и бесконечная борьба с сорняками, осенью — жатва, самая горячая и ответственная пора. Пропустишь срок — останешься без хлеба. Жнем серпами, согнувшись в три погибели. Женщины и дети вяжут снопы. Потом обмолот цепами на току, веяние на ветру. Каждый зёрнышко на счету. Часть урожая, и немалая, пойдет нашему господину — помещику, на чьей земле мы сидим. Это наш оброк. Еще часть — в царскую казну, на налоги. А что останется — то наше, на целый год, до следующей жатвы. Поэтому и молимся мы не о богатстве, а о простом: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Но не только хлебом единым жив крестьянин. Нужно и лес для избы и дров заготовить, и лён посеять, чтобы потом долгой зимой женщины пряли из него нити и ткали холсты для одежды. Нужно починить соху, сплести лапти, которых хватает от силы на неделю тяжелой работы. Вся жизнь — это круг вечных, неотложных дел, подчиненных солнцу, дождю и морозу. Одежда наша проста и функциональна. Летом — холщовая рубаха и порты, подпоясанные верёвкой, на ногах — лапти с онучами. Зимой — тот же тулуп из овчины шерстью внутрь, да валенки, если повезло их скопить. Жена и дочки носят длинные рубахи-сорочины и сарафаны из домотканины. Украшений нет, разве что стеклянные бусы на ярмарке выменяли. Мир наш тесен. Дальше соседней деревни, куда ходим на праздники, или ближнего городка на ярмарку раз в год, почти никто не бывает. Новости доходят с опозданием и в искаженном виде: прошел слух, что царь Иван Грозный ведет войну с казанцами или ливонцами, что опять будут брать в рекруты, что где-то мор или неурожай. Все это вызывает тихий, смиренный ужас. Главная наша защита — это община, мир. Вместе решаем, кому и сколько пахать, как помочь семье, у которой сгорела изба, как разделить повинности. Здесь все на виду, здесь своя правда и своя строгость. Веру мы чтим глубоко и просто. Церковь в селе — центр не только духовной, но и всей общественной жизни. Здесь крестят, венчают, отпевают. Здесь славят Бога за урожай и молят о помощи в лихую годину. Праздники — редкие островки отдыха и радости. Рождество, Пасха, Троица. В эти дни не работают, пекут особые пироги, ходят в гости, поют песни, водят хороводы. Девушки гадают, парни показывают удаль в играх. Это те мгновения, когда тяжесть бытия ненадолго отпускает. Но за этой, казалось бы, размеренной жизнью всегда стоит тень страха. Страх — главный спутник крестьянина XVI века. Страх голода. Неурожай, ранние заморозки, засуха — и вот уже в закромах пусто, начинается «глад великий». Едят лебеду, кору, солому. Страх болезни. Знахарки да травницы — вот и вся медицина. Простая простуда или рана могут стать смертельными. Страх пожара. Одно неловкое движение с лучиной — и за час от всего хозяйства останется пепелище. Страх господина. Помещик — почти бог на своей земле. Он может увеличить оброк, отобрать лошадь, а то и переселить всю семью на новые, неосвоенные земли. Страх войны. Придут сборщики — и заберут сыновей в стрельцы или в обоз, и не известно, вернутся ли они. И самый жуткий страх — страх опричнины, если говорить о времени Ивана Грозного. Слух о том, что по дороге движется «опричная рать», заставлял бросать всё и бежать в леса. Они могли забрать последнее, а людей — убить или угнать без всякой причины. В такие времена жизнь и вовсе казалась висящей на волоске. Вечером, после трудового дня, уставший, я сижу на завалинке. Дети играют рядом. Из трубы (если изба «белая») стелется дымок. Кажется, вот она, идиллия. Но в голове — тревожные мысли: выдержит ли лошадь до весны, хватит ли сена, не пришлют ли гонца с новым повелением от барина? Я смотрю на бескрайнее, темнеющее небо, усыпанное невиданно яркими звёздами. Я не умею читать и писать, я не знаю, что творится за морем. Но я знаю твёрдо: завтра, чуть свет, я снова возьмусь за соху и пойду за своей лошадкой по бескрайней полосе. Потому что в этом — весь смысл, вся судьба и вся горькая, трудная правда моей жизни. Я — не песчинка истории, я — её основа. Мой хлеб кормит и воина, и попа, и самого царя. От моего труда, от труда миллионов таких, как я, тихих и незначительных, бьется сердце всей этой огромной, непонятной для меня страны. Так и течёт жизнь — от восхода до заката, от сева до жатвы, от рождения до смерти на этой же самой земле. Без громких слов и подвигов, в ежедневном, невидимом миру подвиге выживания и продолжения рода. И в этой простоте, в этой неразрывной связи с природой и своим долгом, есть своя, суровая и настоящая красота, которую мы, люди XXI века, почти забыли.