Сочинение Соединение лирического и комического в поэме «Мертвые души»

Читая поэму Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», поражаешься тому, как в одном произведении могут уживаться вещи, казалось бы, противоположные: веселый, порой почти цирковой смех и щемящая, пронзительная грусть. Гоголь не просто рассказывает историю про авантюриста Чичикова, скупающего умерших крестьян. Он создает удивительный мир, где комическое становится лишь внешней оболочкой, за которой скрывается глубокая лирическая боль автора о России. Это соединение не случайно — это ключ к пониманию всего грандиозного замысла поэмы.
Комическое в «Мертвых душах» бросается в глаза в первую очередь. Оно начинается с самого названия, в котором уже заключен оксюморон — смешное и страшное одновременно. Гоголь — великий мастер смеха, и его гротескные портреты помещиков — это настоящая галерея чудовищ, которых мы не можем не высмеивать. Вспомним Манилова с его «пресной» улыбкой и вечными проектами, которые никогда не осуществятся. Мы смеемся над его фразой «как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или построить через пруд каменный мост». Этот слащавый, лишенный всякой жизненной силы персонаж абсолютно беспомощен. Его комизм в том, что он пытается казаться умным и просвещенным, а на деле не способен даже на элементарное хозяйственное действие.
Или возьмем Ноздрева. Это фонтан энергии, но направленной исключительно на вранье, кутежи и разорение всего вокруг. Мы хохочем над его рассказами о «буром мерине розовой масти» или о том, как он поймал в пруду рыбу «такой величины, что два человека с трудом вытаскивали». За этим бурлеском, за этим потоком бессмысленной лжи чувствуется какая-то страшная пустота. Смех здесь — это защитная реакция. Нам смешно, потому что иначе было бы страшно смотреть на это человеческое искажение. Собакевич, похожий на «средней величины медведя», и Коробочка, «дубинноголовая» помещица, боявшаяся продешевить с мертвыми душами, — все они доведены Гоголем до такой степени характерности, что становятся карикатурами. Но именно в этом гиперболизме, в этом доведении до абсурда и заключается сила гоголевского комизма — он обнажает суть.
Однако было бы ошибкой считать, что Гоголь просто хочет насмешить читателя. Смех в «Мертвых душах» очень горький, это, как говорил сам автор, «смех сквозь слезы». И постепенно, по мере развития сюжета, из-за веселой маски начинает проглядывать грустное, почти трагическое лицо автора. Этот переход от комического к лирическому особенно заметен в отступлениях, которые являются душой поэмы.
Первое такое мощное отступление — это размышление о писателе-сатирике, который «дерзнул выставить наружу... всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших жизнь». Чувствуется, с какой болью Гоголь говорит о том, что его талант не понимают, что его считают «не имеющим сердца». В этом лирическом пассаже мы слышим голос не веселого рассказчика, а человека, глубоко страдающего от несовершенства мира. Он мечтает о светлом идеале, о прекрасной России, но пока видит только ее страшную изнанку. И вот это противоречие между идеалом и действительностью рождает щемящее чувство тоски.
Кульминацией лирического начала является, безусловно, знаменитое отступление о «птице-тройке». После того как мы прошли по всем кругам пошлости — от слащавого Манилова до прорехи на человечестве Плюшкина, — Гоголь вдруг взмывает ввысь. Его лирический голос набирает невероятную мощь: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?» Это уже не бытописание, а гимн, молитва, восторг и боль одновременно. Этот мощный лирический взрыв необходим Гоголю, чтобы показать: весь предыдущий комизм был не для смеха, а для того, чтобы мы осознали, насколько далека реальная, «чичиковская» Русь от той идеальной, по которой тоскует поэт. Комический мир с его уродливыми героями становится лишь темной рамкой для этого ослепительного лирического света.
Интересно, что Гоголь соединяет эти два начала даже в самом Чичикове. Сначала он смешон — с его шкатулкой, с его манерами, с его вечной боязнью «быть не в форме». Мы подшучиваем над его заискиванием и трусостью. Но к концу первой книги в его образе появляются лирические ноты. Гоголь задумывается о его судьбе, о том, как «темно и скромно» началась его жизнь. В персонаже, который казался просто проходимцем, вдруг проглядывает что-то человеческое. Это заставляет нас задуматься: а так ли плох он сам по себе, или его сделала такой жизнь? И вот это смешение смешного и серьезного в одном герое — главный гоголевский приём.
Что же получается в итоге? Поэма «Мертвые души» — это не сатира и не лирическое стихотворение в прозе. Это их удивительный сплав. Комическое здесь служит для того, чтобы мы увидели всё низкое, пошлое, мертвое, что мешает России стать великой. А лирическое — это то, что дает нам веру и надежду. Гоголь как будто говорит нам: «Смотрите, как это смешно и страшно, но не отчаивайтесь. Есть у нас душа, есть Русь, есть полет». И именно благодаря этому соединению мы не просто смеемся над героями, а чувствуем сострадание к ним и к своей собственной стране. Читая Гоголя, мы понимаем, что только пройдя через горнило комического, через смех над своими пороками, можно очиститься и вознестись ввысь, как та самая птица-тройка. Поэтому соединение лирического и комического — это не просто художественный прием, это сама философия гоголевского взгляда на жизнь: печальная, мудрая, но бесконечно любящая.